14.05.2020

Урбанистические метафоры

Продолжается публикация курса по философии города доктора философских наук, профессора кафедры философии Омского государственного педагогического университета, методолога Института территориального планирования «Град» Галины Горновой.


1. Объективированные формы городской культуры, в которых проявляется сущность города, вместе с тем являются и теоретическими формами, в которых осуществляется познание города.

Они дают возможность человеку постигать содержание, смыслы, сохраняемые и воспроизводимые городской культурой. Позволяют интерпретировать в рамках конкретных теорий процессы, происходящие в городе.

Урбанистическая метафора представляет собой синтез городского мифа и идеала, в ней рациональность идеала и образность мифа снимаются и образуют новое качество.

От других объективированных форм (городского идеала и городского мифа) метафора отличается большей емкостью и лаконичностью. Ее минимализм требует от человека определенной работы по "домысливанию", конструированию метафорического образа города.

Урбанистическая метафора – это вид тропа, в котором осуществляется перенос свойств одного явления городской жизни на другое, где присутствует скрытое сравнение различных аспектов бытия города, городской культуры.

Урбанистические метафоры обладают теми же свойствами и функциональными возможностями, что и "родовая" метафора.

Существуют два основных подхода в определении метафоры.

В широком смысле под метафорой понимают всякое слово, употребленное в переносном значении.

В узком вид тропа, в котором по принципу сходства или контраста происходит перенос значения или признаков с одного предмета на другой.

Как правило, лингвистика и филология рассматривают метафору как вид тропа, оборот речи, а философия и психология занимаются расширительным значением термина.

(Примеры метафор. Отличия от сравнений, в которых присутствуют оба члена сопоставления.

Ср. «Как крылья отрастали беды / И отделяли от земли» Б. Пастернак. Метафора – это «скрытое сравнение», слова «как», «как будто», «словно» опущены, но подразумеваются. «В саду горит костер рябины красной, но никого не может он согреть». «Золотая осень», «Дворянское гнездо». Стертые лексические метафоры – «стрелка часов», «лист бумаги», «дверная ручка»).

Основные свойства метафоры: целостность, двуплановость, синтетичность, образность, выразительность, семантическая диффузность, концептуальность, орудийность, декоративность, апперцептивность, семантическая напряженность, функциональность, системность, минимализм. 

Целостность проявляется в том, что метафора полно и всесторонне охватывает всю сложную совокупность связей и отношений описываемого объекта действительности.

Можно уверенно утверждать, что двуплановость является неотъемлемым свойством метафоры, так как метафора – "скрытое сравнение", а сравнение предполагает наличие двух предметов.

Синтетичность метафоры заключается в органичном соединении рационального и иррационального, единичного и общего, субъективного и объективного, творческого воображения и интеллекта.

Образность метафоры выражается в живом, наглядном, обобщенном отражении действительности, облеченном в конкретную форму.

Выразительность, экспрессивность досталась ей в наследство от поэтической речи. Поэт метафору просто порождает, не принимая во внимание все научные изыскания логики, лингвистики и философии.

Семантическая диффузность, обусловленная своеобразной интерференцией между главным и вспомогательным компонентом метафоры, позволяет различные толкования, которые базируются на ассоциативном комплексе и расширяют наши представления о главном компоненте.

Интеракционистская теория рассматривает взаимодействие между компонентами метафор как систему. Таким образом, скрытый элемент метафоры является носителем системности, что отличает метафору от сравнения.

Семантическая напряженность порождается самим механизмом создания метафоры: отождествляются два разных предмета на основе общих признаков, свойств или качеств, но эти предметы принадлежат к разным логическим классам, то есть происходит некая таксономическая ошибка. Напряжение тем выше, чем дальше отстоят друг от друга логические классы, из которых взяты компоненты метафоры.

Концептуальность метафоры находит выражение в логическом оформлении общей мысли о предмете, его значении, идее и взаимосвязях.

Метафора выступает средством постижения окружающего мира, своеобразным "орудием" для приобретения знаний, позволяющим осмысливать те явления, для которых еще нет своего языка описания

За счет скрытого, опущенного компонента метафора более минималистична, сравнительная конструкция (сравним: "колоннада рощи" и "роща, подобная колоннаде").

2. Философия, социология, художественная литература в процессе длительного развития сформулировали ряд «урбанистических предельных метафор».      

В качестве примера достаточно указать на следующие метафорические конструкции: "город-государство", "небесный город", "город-базар", "город Солнца", "Христианополис" – "город-Христа", "город-храм", "город-церковь", "город-крепость", "город-организм", "город-машина", "город-мастерская", "город-порт", "город-джунгли", "город-монстр", "город-сад", "город-оазис", "город-обсерватория", "город-памятник", "город-маяк", "город-сон", "город-призрак", "город-мечта", "город-колыбель", "город-герой", "город-космополит", "город-спутник", "Некрополь" – "город мертвых", "город-жертва", "вечный город", "Град обреченный", "город-корабль", "город-миф", "город-улей".

 К. Линч отмечал, что до настоящего времени нет теории, способной объяснить все сущностные аспекты городской жизни. Каждая теория предъявляет свое специфическое видение объекта. "Каждая из основных теоретических концепций развертывается вокруг центральной метафоры, служащей наиболее обобщенным выражением восприятия города".

Попытки освободить архитектурно-градостроительное знание от метафорических образов и заменить их более абстрактными понятиями, по мнению К. Линча, не могут иметь успеха: "Если отказаться от метафоры, занимающей центральное положение, многие идеи сохранят значение, хотя их уже и нельзя будет соединить в целостную конструкцию".

Урбанистические предельные метафоры можно разделить на две большие группы: органические и механические.

Органические метафоры противопоставлены механическим как нечто естественное, природное, возникающее само собой, стихийно – неорганическому, искусственному, культурному, вызванному к жизни чьей-то внешней волей, в соответствии со схемой, планом.

К органическим урбанистическим предельным метафорам можно отнести следующие: "город-организм", "город-сад", "город-растение", "город-джунгли", "город-оазис" и др. К механическим: "город-механизм", "город-машина", "город-корабль", "город-крепость" и т.п.

Города первого типа описываются в терминах рождения, роста, расцвета, гибели; второго типа – в терминах создания, функционирования, слаженности работы отдельных деталей, разрушения

Н.П. Анциферов, автор классических работ о городе, определяет город как культурно-исторический организм, наделенный душой, индивидуальностью, судьбой – одна из самых известных его работ называется "Душа Петербурга". Л.Б. Коган, один из ведущих исследователей в области современной урбанистики, пишет о развитии и существовании города как социально-пространственного организма.

О городах часто говорят, используя метафорические выражения: "город живет", "задыхается", "дышит", "растет", "погибает" и другие, то есть город ведет себя как живое существо. Метафорические выражения, описывающие существование города-механизма встречаются значительно реже, самое общеупотребительное из них – "город функционирует".

По концепции К. Линча, в истории градостроительства есть всего         3 основные урбанистические предельные метафоры, вокруг которых группируются нормативные теории города: город-космос, город-организм и город-машина.

Каждая из этих метафор, помимо декларируемой идеи и фиксации ценностных отношений, имеет характерные предметные признаки, которые отражаются в градостроительной схеме.

Город-космос представляет собой магическую модель Вселенной, она объясняется урбогоническими мифами. Такие города, по мнению К. Линча, характерны для древних китайской и индийской культур. Главной особенностью их планировочной схемы была иерархическая организация пространства: священность центра, замкнутое ограждение вокруг него, обязательное наличие осевой линии для ритуальных процессий. Сама форма города представляла собой психологическое орудие религиозной власти.

В городе-машине существуют строго определенные устойчивые элементы, одни детали приводят в движение другие – изменения предсказуемы. Целое есть простая совокупность частей. Механизм можно разобрать и вновь собрать, усовершенствовать или упростить, элементы заменимы без потерь для целого. В планировке это отражают прямоугольные решетки и линеарные формы, сложность и разработанность технических приспособлений, подчеркнутая функциональность. При этом, если в космической модели города форма социального господства выражена открыто, то метафора механизма ее маскирует.

Город-организм имеет характерные признаки живого существа. Метафора органического подчеркивает целостность и упорядоченность живой клетки, ее стабильность, разнообразие в равновесии, взаимозависимость целого от "здоровья" каждой отдельной части, и представляет собой некий призыв к возврату в "естественное" состояние. Предметными признаками города-организма являются: радиальность, антигеометрический планировочный рисунок, ощутимая близость к земле, культивируемая растительность в городе. Отдельные части города выполняют определенные биологические функции: дыхание, кровообращение, пищеварение. Это зафиксировано во фразах, уже ставших штампами, - легкие города (деревья), чрево Парижа и т.д.

Противоречие "механизм – организм" является весьма острым со времен промышленной революции, с тех пор как работающего человека начали сравнивать с машиной, причем, в пользу последней.

В средовом подходе органический подход занимает ведущие позиции.

Исследование урбанистической метафорики показывает, что идеалом, пределом устремлений человека, творящего среду, является все же организм. Применительно к целостному городу идеал организма является более естественным и действенным, чем применительно к отдельным результатам человеческой деятельности. Отдельные действия получают свою оформленность и законченность, город в целом находится в непрекращающемся процессе становления, пока он существует – урбанистические процессы не прерываются.

Предельная метафора часто эмпирически достоверна. Архитектор А.А. Стригалев при изучении урбанистического аспекта "Города Солнца" Т. Кампанеллы, его планировочно-пространственной структуры, приходит к выводу, что город не только называется именем Солнца, но и является его пространственно-знаковой моделью: город образован несколькими концентрическими кольцами, крестообразно пересеченными двумя диаметрами.

Другим примером эмпирической достоверности может служить содержание урбанистической предельной метафоры "город-крепость", которое выражено непосредственно и доступно прямому наблюдению.

Так, древний Киев как город-крепость "был укреплен по всем правилам средневекового оборонительного искусства: его валы, достигавшие высоты 14 м, тянулись более чем на 3 км. На валах были воздвигнуты деревянные стены. В город-крепость вели несколько ворот. Одни из них. Золотые, представляли собой величественную проездную арку с надвратной церковью". 

3. Предельная метафора как объяснительная конструкция обладает широкими возможностями. Ее смысловое содержание стремится привязать систему понятий, которые описывают город с разных сторон, к некоему фундаментальному целостному образу. Этот образ и будет задавать способ понимания и призму видения города.

Некоторые из вышеперечисленных особенностей можно рассмотреть на материале урбанистических метафор христианства. В Ветхом Завете говорится о том, что первый на земле город основал убийца, тоже первый, – Каин. Но назвал его именем праведника, своего старшего сына, - Еноха, живьем взятого на небо. Судьба Еноха загадочна и драматична: он первым из людей телесно вознесен на небо, вырван из извечного хода событий. Избежав естественной смерти, он предвосхищает даже вознесение Христа. Следующее упоминание о Енохе содержится в Апокалипсисе: Енох становится свидетелем Божиим, стоящим у престола Его, а в конце времен при пришествии Антихриста принимает мученическую смерть, сражаясь со зверем, выходящим из бездны.

В итоге, уже в Ветхом Завете образ первого города приобретает некоторую семантическую амбивалентность. С одной стороны, он несет на себе печать Каина. С другой стороны, назван именем праведника.

В священных текстах христианской религии используются урбанистические метафоры для описания Рая и Ада. Наиболее характерно это для католицизма. В православии используется чаще другая метафора – рай и ад – это царства загробного мира.

Для христианского описания рая чаще всего употребляются две метафоры: сада и города.

В Ветхом Завете рай описывается как прекрасный земной сад Эдем. В Новом Завете рай – это город без печали и смерти, Небесный Иерусалим, совершенная проекция земного города.

В "Божественной комедии" Данте для описания рая не приводит урбанистическую метафору, "его" рай состоит из девяти сфер, в последней из которых – хрустальном небе – открывается Роза Праведных, вокруг точки, которая есть Бог. Топография ада представляет собой опрокинутый конус, разделенный на девять суживающихся кругов. Первые пять кругов образуют верхний ад, последние четыре – нижний. Четыре круга нижнего ада заключает в себе город Дит. Это ужасный город с красными башнями, укрепленный железной стеной, окруженный стигийским болотом. Внутри него – гробницы, колодцы, пропасти и разгул адских стихий: огня, тьмы, боли и плача. В центре города Дита, как ось, сам Люцифер, "червь, который пронзает землю".

Предельные метафоры выполняют вполне определенные функции:

1) объяснительная функция предельной метафоры;

2) моделирующе-проективная функция предельной метафоры;

3) ценностная функция предельной метафоры.

Предельная (урбанистическая) метафора, оставаясь фигурой переноса или сравнения, относится не только к объекту (городу), но к субъекту, который не только мыслит данный объект, но и переживает его. 

Какую же объяснительную роль выполняют урбанистические предельные метафоры?

Эта разновидность предельных метафор позволяет рассмотреть город как сложную систему, как нечто самостоятельное, где человек присутствует только как некое фоновое образование. Подразумевается, что город, подобный "саду", "крепости", "базару", "храму", "церкви", "машине", "мастерской" и прочему, кто-то создал, но на фоне панорамного, "предельного" образа города, этот "кто-то" незаметен или вообще в расчет не принимается. С точки зрения предельной метафоры город функционирует сам по себе. Предельная метафора фиксирует только возможность антропологического. Рим – "вечный город", а человек – смертен.

Понимание, возникающее на основе концентрированного метафорического описания ("город-оазис", "город-крепость", "город-памятник" и пр.), представляет собой своеобразный способ внесения в реальность смысла.

Если на уровне непосредственного созерцания город предстает как некая сингулярность, содержащая совокупность зданий, улиц, площадей (Классический пример: "Ночь, улица, фонарь, аптека"), то есть как набор неких единичностей, то в предельно метафорическом описании сквозь них проступает целостный смысл. Он подчеркивается: "Сад!" ,"Организм!", "Базар!", "Храм!", "Крепость!", "Механизм!", "Джунгли!". Смысл уже существует в самом функционировании города, поэтому его не ищут, на него просто указывают, при необходимости его конструируют. Изначально для этого требуется метафора.

Смысл, данный нам предельной метафорой, задает стереотипные варианты поведения в данном населенном пункте и позволяет увидеть в нем некую особость общественных связей и отношений, человека как носителя черт, присущих физиономии данного города.

В городе мастеров важно быть мастером; в городе-базаре – купцом; в городских джунглях можно быть либо хищником, либо жертвой; в городе-машине механик становится главной персоной; а в городе-мегаполисе огромный набор социальных ролей позволяет быть всем. 

Урбанистическую метафору меньшего порядка – "город проспектов" анализирует Владимир Топоров в работе "Петербург и "Петербургский текст русской литературы".

Эта метафора представляет особенности ландшафта и пространственную планировку города. Иногда Петербург не во множественном, а в единственном числе называется "городом проспекта", в частности у А. Белого, потому что "Невский проспект – своего рода идеальный образ города, его идея, взятая в момент ее высшего торжества воплощения".

Из этой метафоры прямо следует мотив легкой просматриваемости Петербурга. Незатрудненное видение, легкая просматриваемость обеспечивается наличием множества проспектов, широких площадей, длинных улиц-линий, набережных, горизонтальной ровностью ландшафта, в котором отсутствуют холмы и возвышенности. Значительная длина и прямизна улиц создают иллюзию бесконечного, открытого и легко просматриваемого пространства.

Эту особенность города И. Бродский называл "победой прямой над отрезком" и выводил из нее поэтически преломленные закономерности существования и города, и человека. Отмечал наличие прямо пропорциональной зависимости: с одной стороны, "чем длиннее улицы, тем города счастливей", с другой, "и бесконечная набережная делала жизнь короткой".

Как же переживается жителем это бесконечное и открытое пространство?

Здесь возможны два крайних варианта: во-первых, ощущение свободы и эмоциональный подъем, рождающийся от открытости и незамкнутости перспектив, во-вторых, подавленность этой бесконечностью. Последнее переживание чаще описывается классической русской литературой.

В эссе, посвященном С. Довлатову, И. Бродский вспоминает: "Он всегда был заметен издалека (прим. так как был очень высок), особенно учитывая безупречные перспективы родного города, и невольно оказывался центром внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило <…>. Мне же он всегда напоминал императора Петра – ибо перспективы родного города хранят память об этой неугомонной шагающей версте, и кто-то должен заполнять оставленный ею в воздухе вакуум".

Однако, помимо когнитивного содержания в метафоре важно еще то, что она создает эстетическое переживание. Ценностные отношения изначально заложены в урбанистической метафоре. Метафора "город-сад" предполагает такое воплощение прекрасного, по сравнению с которым реальные города проигрывают, даже если в них есть сады Семирамиды. Реальный, земной город не выдерживает никакого сравнения с городом небесным.

А.А. Стригалев, говоря о метафоре "город Солнца", отмечает, что соединение двух таких разных, но важных и значительных для человеческой жизни понятия "города" и "Солнца" породило новое словосочетание, которое "… несомненно обладает "призывным", "идеальным" и в этом смысле романтическим содержанием. Образ города Солнца привлекает, волнует, обладает способностью рождать цепь ассоциаций. Хотя книга Кампанеллы – типичная и несомненно устаревшая утопия, само ее название, оторвавшись от конкретного текста, приобрело характер некой общей позитивной идеи".

Вывод: Стремление человека к краткому и лаконичному выражению сущности города реализуется в форме урбанистической предельной метафоры. Урбанистические метафоры являются также и теоретическими формами, в которых осуществляется познание города. Они манифестируют основную идею концепции города, отражают качества самого человека, позволяют интерпретировать процессы, происходящие в городе, являются средством интеграции представлений о городе как форме социальной действительности.